Адвокаты чубайса сдали чубайса. Заседание 69

   Суть судебных прений связана не только с понятиями «переть», «напирать», о которых мы говорили прежде, но и со словом «перечить» - прекословить, возражать, идти наперекор. Прения сторон - это столкновение, сшибка взглядов на событие преступления, на участие-неучастие в нём подсудимых. Что ещё выставит сторона защиты? – думали мы, направляясь на очередное заседание по делу о покушении на Чубайса. Ведь накануне речи и адвокатов, и подсудимого Найдёнова, казалось бы, не оставили за обвинением ни одного мало-мальски убедительного аргумента. Впереди оставалось выступление подсудимого Ивана Миронова. Его речь завершала прения сторон.

   Как и все, подсудимый Миронов вышел к трибуне во всеоружии бумаг. Привлёк внимание пакет, что он поставил у трибуны.

   «Уважаемые присяжные заседатели! – ровный, уверенный голос Миронова заполнил зал. - Спустя десять месяцев мы, наконец, подошли к финалу исторического процесса по делу так называемого «покушения» на Чубайса, происшествия, которое многие наблюдатели сравнивают с поджогом Рейхстага. Данный процесс уникален, поскольку впервые сторона обвинения пыталась не только голословно обвинять, но была вынуждена яростно отбиваться от неоспоримых доказательств имитации покушения. Не буду Вас утомлять, оценивая представленные прокурором доказательства, которые касаются лично меня: мои тюремные медицинские карты с перечислением приобретенных в заключении болячек, записные книжки... Моя личная жизнь, начиная с семьи и заканчивая анализами крови, ростом и весом, была вывернута наизнанку и представлена публике и журналистам. Пусть это останется на совести прокурора.

   Относительно моих поездок на дачу Квачкова, а так же телефонных звонков из района Минского шоссе все исчерпывающие объяснения мною были даны в ходе допроса. Отмечу, что если бы данная имитация произошла на Новорижском, Симферопольском, Ленинградском, Рязанском, Киевском шоссе, то против меня запросто могли быть выдвинуты аналогичные обвинения, поскольку я тоже бывал в этих краях и звонил оттуда по пути. Кроме того, исходя из логики обвинения и простого жизненного опыта, существуют ещё тысячи и тысячи граждан, которые, как и я, звонили из района местожительства Чубайса, а многие из них, в отличие от меня, даже находились на маршруте кортежа Чубайса во время его прохождения. Я же, судя по оглашенной детализации телефонных соединений и показаний свидетелей о графике передвижения Чубайса, никогда не находился ни на Минском, ни на Митькинском шоссе, когда проходил кортеж так называемого потерпевшего. Таким образом, я не мог даже видеть, куда, когда и на чем ездит Чубайс, да и ездит ли он вообще, поскольку этого не может определить даже его собственная охрана. И уж тем более я не мог осуществлять слежку за Чубайсом, о чем заявляет сторона обвинения.

   Надо признать, что обвинение меня поставило в очень сложное положение. По логике процесса я должен опровергать доказательства моей вины, которые представило следствие. А что мне делать, если таких доказательств нет, а есть исключительно пустые, необоснованные обвинения, абсолютно абсурдные по своей форме и сути?

   Как быть, если обвинение ставит мне в вину книги моего отца? Сказать, что не признаю достоверности документов, которые приводит автор, я не могу, потому что они подлинные и достоверные. Решение суда города Петропавловска-Камчатского, вынесенное специально под наш процесс в 2010 году, о признании книги Бориса Миронова экстремистской, дела не меняет. Если у нас правда объявляется экстремизмом, она не перестает быть правдой.

   Как быть, если мне в вину ставится найденная в блокноте запись из интернета «За Квачкова голосуй, покажи Чубайсу…»? Сказать, что я не занимался предвыборной кампанией Квачкова в Госдуму, я не могу. Я ею занимался.

   Как быть, если мне в вину ставится обнаруженный у меня диск с обвинительным заключением Квачкова, Яшина и Найденова? Сказать, что я не интересовался, по каким основаниям меня в средствах массовой информации шельмуют злодеем и разбойником, совершившим такое-растакое кощунство, будет неправдой. Мне действительно это было интересно.

   Как быть, если мне в вину ставится наличие у меня служебного удостоверения, паспорта, связки ключей и травматического бесствольного пистолета «Оса» с разрешением на ношение последнего? Это действительно мои вещи и документы.

   Как быть, если мне в вину ставится знакомство с Квачковыми и Яшиным? Да, я был с ними знаком. Но они же не американские шпионы, а заслуженные офицеры.

   Как быть, если мне в вину ставится посещение дачи Квачкова и поселка Жаворонки по просьбе Яшина? Но я, честно, не знал, что, во-первых, на бывшей свалке, как нам пояснил Гозман, обитает Чубайс, и, во-вторых, я действительно не знал, что, находясь в радиусе 20 километров от нее, можно быть обвиненным в терроризме.

   Как быть, если Вадим Редькин пользовался моим мобильным телефоном в районе Минского шоссе ночью 16 марта, когда я спал у себя дома на проспекте Андропова? Отвечать за ночные похождения мало знакомого мне человека?

   Как быть, если мне в вину ставится нахождение у меня в багажнике нового зимнего утепленного спортивного костюма ярко зеленого цвета? Это моя одежда, и точно такой же костюм я до сих пор с удовольствием ношу зимой.

   Здесь следует отметить логику прокурора Каверина. Если костюм зеленый, значит он камуфлированный, а в камуфлированную форму одеваются диверсанты, отсюда вывод: Миронов - террорист. Хорошо еще, что не ваххабит, как ни крути, зеленый – цвет Ислама».

   В зале стояла напряжённая тишина. Судья с прокурором ловили каждое слово, выискивая повод оборвать, заявить присяжным «оставить без внимания», но поводов пока не представлялось, и Миронов беспрепятственно продолжал речь: «Во всех показаниях свидетелей и подсудимых сказано, что Миронов приехал на дачу с Редькиным на вишневой «девятке», что дает основание прокурору задать мне вопрос, не на той ли приехал «девяносто девятой», которую продал в 2004 году?! А чего стоит вопрос обвинителя: что мешало Вам, то есть мне, при наличии удостоверения помощника депутата заниматься изготовлением фальшивых водительских прав? Получается, прокурор подозревает меня ещё и в угоне, технологическом изменении кузова автомобиля, который я продал в 2004 году, а так же в подделке государственных документов.

   Мне ставят в вину в виде мотива преступления неприязнь к Чубайсу, выраженную в книгах моего отца. Я понимаю, мягко говоря, неадекватность причинно-следственной связи, но у обвинения она именно такова. Кстати, главным в любом преступлении является мотив. Если вникнуть в логику следствия, то мой мотив совершения преступления сформирован следующим образом. Я начитался документов, которые в своих книгах приводит мой отец, и воспылал ненавистью к Чубайсу. Таким образом, мотивом совершения этого преступления мне вменяется знание, обладание достоверной информацией! Вот, оказывается, как получается: если ты знаешь правду о фактах государственной измены, коррупции, воровства высших государственных лиц – значит, у тебя есть мотив приобретать, перевозить оружие и взрывчатку, изготовлять бомбу, взрывать и расстреливать. И судят меня за то, что я знаю, что Чубайс – преступник. Так что же получается, если завтра в Абрамовича, Авена, Кудрина, Березовского, Грефа, Зурабова, Лужкова и прочих деятелей полетит помидор или петарда, я вновь предстану перед судом как человек, обладающий железным мотивом на их повреждение? Получается, чтобы не оказаться обвиненным в букете особо тяжких статей, мы должны не говорить о политике, не читать газет, по телевизору смотреть исключительно мультики и рекламу, чтобы, не дай Бог не узнать правду, получив вместе с ней по логике прокуроров мотив на ненависть и убийство. Закройте глаза, чтобы ничего не видеть, иначе у вас есть шанс оказаться на скамье подсудимых. Заткните уши, чтобы вас не посадили. Закройте рот, чтоб не оказаться под судом. В общем, не ешьте холодное, чтобы не заболеть ангиной! И еще не носите зеленое!»

   Удивительно, но и эти слова Миронова сошли ему с рук. Судья сидела смирно. Прокурор и подначальный ему прокурятник, то бишь, сторона обвинения, не шелохнувшись, проглатывали весьма неприятную для них информацию, кривясь, морщась, но пока без капризов и протестов.

   Миронов, привычно ожидавший вскакиваний, гневных криков возмущения, несколько озадаченный безмолвием оппонентов, продолжал: «Я хотел бы дать небольшой анализ выступления представителей обвинения. Занимательного было сказано достаточно. Но почему, какого бы вопроса они ни касались, даже в мелочах на лицо передергивание фактов и отсутствие здравого смысла. Мне сложно комментировать заявление прокурора о том, что, дескать, это точно не имитация, поскольку нападавшие не использовали имитатор ядерного взрыва и не стреляли холостыми патронами. Но государственный обвинитель всеми неправдами пытается поставить под сомнение данные мною показания и показания моих соседок Елены Борисовны Тараканниковой, Алевтины Михайловны Кузнецовой, которые полностью согласуются с детализацией телефонных соединений, а также с графиком работы Тараканниковой, у которой 17 марта был выходной. Господин Каверин не придумал ничего более убедительного, как заявить, что у Тараканниковой выходной был 16 марта, поэтому именно в этот день, по логике прокурора, Елена Борисовна должна была пойти в храм, чтобы помянуть брата. Кстати, Тараканникова очень подробно объяснила, что 16 марта она не планировала и не могла пойти в храм, поскольку у ее сына в тот день были утренняя и вечерняя тренировки. Однако, государственный обвинитель не стал напоминать об этой существенной подробности. Еще бы! Только вспомните, с каким упорством господин Каверин выпытывал у Кузнецовой - пенсионерки с серьезным заболеванием ног, почему она не ездит в церковь на такси. Не знаю даже, как угодить обвинению? Кузнецова не ездит на такси – для прокуратуры это повод сомневаться в правдивости её показаний, Яшин ездит на такси – для обвинения это опять же повод сомневаться в искренности его слов.

   Кстати, относительно невозможности выписать журналистское удостоверение на псевдоним, на чем так настаивал прокурор, могу сказать, что Максим Горький, которого в жизни звали Алексей Пешков…».

   Судья, наконец, нашла, к чему прицепиться в речи подсудимого, и повисла на последних словах, как безбилетник на трамвайной подножке: «Подсудимый Миронов предупреждается о недопустимости информации, не исследованной в судебном заседании. Какая фамилия была у Максима Горького, в суде не исследовалось».

   Она привычно, тренированно и бездумно принимается наставлять присяжных, не замечая абсурдности своего внушения: «Уважаемые присяжные заседатели, прошу вас оставить без внимания информацию о том, какая фамилия была у Максима Горького, потому что она не исследовалась в судебном следствии».

   Подсудимый не спорит и при всей комичности ситуации даже не улыбается, поскольку, не будучи кондуктором, не имеет права ссаживать судью со своего трамвая, а продолжает поединок с обвинением: «Прокурор Каверин сделал феноменальный вывод относительно записей с номерами и моделями машин возле РАО «ЕЭС» с припиской фрагмента номера автомобиля, который принадлежал Чубайсу. Найденная у Квачкова-младшего записка содержит подробные описания автомобилей вплоть до удлиненного кузова. Причем в списке есть машины с очень почтенным возрастом и областными номерами. Нормальному человеку может прийти в голову, что так называемый госдеятель с официальным годовым доходом 202 миллиона рублей ездит на старой развалюхе, зарегистрированной в области? Прокурор заявил, что «подсудимые не знали, на какой машине ездит Чубайс, но по записке методом вычисления (цитирую дословно) это установили»! Давайте на секунду представим себя в роли злодеев, в руках которых оказывается эта записка. Наша задача вычислить, на какой машине ездит Чубайс. Вот текст этой записки: «30.11.04. РАОЕЭС 9:38. А184АР BMW удлин. куз. около РАО с ней С182ТМ 99рус BMW5 синяя Н336 ЕВ 90рус. BMW 2.12.04 РАОЕЭС около РАО Н336ЕВ 90рус BMW 9.40 В065АА Ауди 9.50 А566АВ 18.01.05.». К сожалению, господин Каверин оставил в тайне метод вычисления, а это все серьезно усложняет. Что ж, попробуем. Ни одна машина не содержит признаков принадлежности к власти, ни тебе мигалок, флагов на номерах, ни двух нулей, ни трех одинаковых букв в серии, ни «мр», ни «екх». Поэтому, не знаю как вы, но я бы остановился на БМВ с удлиненным кузовом, звучит как-то серьезно и представительно. Но как в этом списке обнаружить машину Чубайса под обрывочным фрагментом номера, без указания региона или «флага», а так же без указания не то что марки или модели, а даже типа транспортного средства. Ведь это мог быть мотоцикл, фура, грузовик. Все, что угодно! Никогда никакой аналитик не остановит своё внимание на этой кургузой приписке из трёх букв и трёх цифр без указания марки машины, её цвета, хоть каких-то дополнительных данных о ней. Возможно, кто-то из подсудимых является телепатом, провел рукой по записи и дал ответ, соответствующий действительности, но жестко противоречащий логике данного вещдока.

   Вообще логически объяснить природу этого текста крайне сложно. К тому же эта записка ко мне никак не относится. Но я просто хочу обратить внимание на следующие обстоятельства. Фрагмент номера Чубайса без указания подробностей, которые отличают основной текст, содержится в самом конце записки. Когда и с какой целью была сделана эти приписка, сказать невозможно. И, второе, в тексте содержатся указания только на марку БМВ, причем независимо от модели, возраста и технического состояния автомобиля. Исключение единственное - Ауди. Если гипотетически представить, что кто-то кого-то вычислял по этому списку, то он явно искал рядовую машину БМВ, скорее всего синего цвета. Возможно, наблюдавший механически начал фиксировать номер Чубайса, но, увидев «флаг» и мигалку, понял, что это явно не его клиент и оборвал на этом запись. Кстати, очень странная получается «слежка»: 30 ноября 2004 г. следивший фиксирует всего три машины, 2 декабря – две машины, а спустя полтора месяца фиксирует лишь фрагмент номера Чубайса. Итого, шесть машин за два месяца слежки. Кстати, представьте парковку богатейшей госкорпорации РАО «ЕЭС России». Десятки роскошных Мерседесов, дорогущих БМВ, современнейших Ауди, Тойот и Лексусов последних моделей, вот из чего, казалось, можно выбирать. Но ни одной подобной машины в этом списке нет».

   И этот монолог подсудимого Миронова прошел почти без палок в колёса. Лишь когда помянул доходы потерпевшего, которые недавно обсуждала вся пресса, судья не выдержала и попеняла: «Я Вас останавливаю, подсудимый Миронов. Имущественное положение потерпевшего Чубайса в суде не исследовалось» и привычно попросила присяжных заседателей напрочь забыть о доходах обитателя мусорной свалки в Жаворонках.

   Миронов заметно воодушевляется тем, что ему дают говорить: «Обвинителю Каверину вторит его юная коллега Колоскова, которая, во что бы то ни стало желавшая поймать меня на лжи, сама оказалась в нелицеприятной ситуации. Госпожа Колоскова утверждала, что Иван Миронов следил за Чубайсом, поскольку его номер фиксировали базовые станции на проспекте Вернадского, например, проспект Вернадского, 88. Но проспект Вернадского, 88 - это не что иное, как адрес моего родного МПГУ – Московского государственного педагогического университета. И как бы мне доступно объяснить обвинителю, что данные базовые станции меня фиксировали в течение 7 лет обучения в институте и аспирантуре. И что с девяти часов утра я не на дежурство заступал следить за Чубайсом - вовремя или нет тот приезжает на работу, просто с девяти часов, на которые прокурор Колоскова делала ударения, в институтах начинаются лекции и семинары. Удивляюсь, как с таким подходом к доказательствам, прокурор не додумалась обвинить меня, что я специально поступил учиться именно в МПГУ, по соседству с РАО «ЕЭС», чтобы из окон университета следить за Чубайсом».

   Прокурор рассеянно блуждает взглядом по стенам судебного зала, соображая, очевидно, чем парировать подобные доводы. Миронов тем временем мучает прокурорское самолюбие дальше: «Обвинение, высказывая свое, так называемое, мнение, грубо и откровенно искажает факты. Так, Каверин заявил, что «Миронов отключил телефон после покушения на Чубайса! Предприняли меры, чтобы их не поймали». Оглашенная в суде детализация номера, на меня зарегистрированного, была запрошена за период до 22 марта 2005 г. и до 22 марта, согласно полученной детализации, телефон не отключался! Не отключался он и позже, просто более поздней детализации следствием не запрашивалось. Какие меры я мог принять, чтобы меня не поймали, если меня никто и не ловил, я не от кого не скрывался, жил дома, работал, писал диссертацию, готовил к печати книгу, вел семинарские занятия в университете, посещал Государственную Думу? А как вам утверждение Шугаева, адвоката Чубайса о том, что в БМВ стреляли высококлассные стрелки, чуть ли не сборная по биатлону. Мол, на скорости 70 километров в час умудрились рассмотреть и попасть в самую уязвимую часть, в зазор между стойкой и броней. Что не мешает прокурору при этом утверждать, что Саша Квачков - никудышный стрелок, потому и остались охранники Чубайса без царапины.

   Как назвать следующее обвинение прокурора Колосковой: Миронов, мол, скрывает, делая вид, что забыл, о чем разговаривал с Квачковым и Яшиным. Какое иезуитское извращение моих показаний и не придерешься! Напомню, что я очень доходчиво изложил темы нашего общения с Яшиным и Квачковым, однако на вопросы Колосковой, о чем, согласно распечатке телефонных соединений, разговаривал с Квачковым такого-то декабря, в такой-то час, в такую-то минуту с секундами 2004 года!, или с Яшиным 6 марта в такой-то час и минуту в течение 37 секунд в 2005 году!, естественно, как человек искренний и с нормальной психикой, я сказал, что не могу этого помнить».

   Подсудимый Миронов чуть помолчал, то ли, чтоб дух перевести, то ли чтобы подготовиться к важному впереди: «Впервые за пять лет была озвучена моя предполагаемая роль в так называемом покушении на Чубайса. Прокурор это сделал в прениях. Вот что он утверждает: поскольку Миронов Иван Борисович не умел ни стрелять, ни взрывать, но имел «пару крепких рук», то 17 марта 2005 года он был подряжен носильщиком. А накануне, дескать, вы только вдумайтесь в логику обвинителя!: так как номер телефона Миронова фиксируется базовой станцией в районе Минского шоссе в ночь с 16 на 17 марта, значит, он еще и бомбу закладывал. То, что установка взрывного устройства требует специальных профессиональных навыков, прокуратуру не интересует. Но вернемся к моей непосредственной роли, определенной прокурором Кавериным. Утром 17 марта я, якобы, принес на место преступления шесть ковриков, аккумулятор и, судя по всему, совковые лопаты, которыми, как утверждал прокурор, злоумышленники окапывались. Саперную лопатку, которую обычно используют военные для этой цели, полковник Квачков мне, как человеку невоенному, конечно же, не доверил. А, может, пожадничал, хотя в машине она у него была. Поэтому пришлось тащить совковые лопаты. Господин Каверин, к сожалению, не указал, как я появился на Митькинском шоссе, поэтому сей вопрос окутан мраком неизвестности. Судя по расстеленным коврикам, всего нас собралось пятеро. Вот расклад прокурора: Миронов - носильщик, Яшин - автоматчик, Найденов - подрывник, Квачков-младший - автоматчик и некто Пятый. Кто, зачем и откуда этот Пятый - никто не знает: из автомата не стрелял, кнопку не нажимал, вещи не носил. Должен был быть еще и Шестой, такой же бесполезный, как и Пятый. Я даже, якобы, и коврик ему принес, а он не явился, поэтому коврик так и простоял свернутым».

   Видно было, как наигранная бодрость тихо сползала с лица прокурора. Но Каверин крепился, лишь изредка нервно проверяя, на месте ли лысина. Ну, не рвать же в самом деле, обвинителю на себе волосы, которых и так не слишком много осталось.

   Что до подсудимого, то нет ничего проще демонстрировать абсурдность очевидно абсурдного, чем Миронов не без удовольствия и занимался: «Квачков, по версии следствия, окажется провидцем, когда на чеке АЗС, якобы, напишет количество злодеев - пять, хотя все до последнего момента думали, что их будет шесть. Возможно, пятый был радист, а шестой – санитар, или наоборот. Обратите внимание, какая путаница у обвинителей с передвижениями подсудимых, то есть, всех нас. Прокурор утверждает, что Найденов вместе с Александром Квачковым уехали на СААБе с Минского шоссе, на котором их ждал Квачков-старший, поскольку кепку с волосами, которые могли произойти с головы Найдёнова, найдут в машине. Кепку, судя по утверждению прокуратуры, Найденов носил под масхалатом. Но при этом, как утверждают потерпевшие, два стрелка (прокурор говорит, что это Яшин и Квачков-младший) после обстрела потерпевших, прикрывая друг друга, убежали в сторону Минского шоссе. Однако, прокурор Каверин четко и громогласно объявил, что Яшин ушел вместе с Мироновым в поселок Жаворонки, т.е. в обратную от Минского шоссе сторону. Какому именно утверждению обвинителей верить, понять сложно, поскольку налицо раздвоение Яшина, а у обвинения раздвоение сознания».

   Признаться, в этот монолог Миронова прокурор Каверин все же встрял. Он вскочил и пытался сделать заявление, что ничего подобного не говорил, хотя все помнили, что говорил – недавно было! И судья, спасая прокурора от лишнего позора, тихо велела ему сесть, не забыв при этом предупредить подсудимого об «искажении материалов дела», а присяжных, как всегда, «оставить без внимания последние слова подсудимого Миронова».

   «Итак, следуем дальше по сценарию прокуратуры, - продолжал Миронов. - К половине десятого отгремели бои, отсвистели пули. Поскольку лопаты на месте происшествия не обнаружили, а бдительный гаишник Иванов не видел их в руках мужчин, запрыгивающих в СААБ, то, получается, я до конца исполнял роль носильщика. Собрав совковые лопаты, я вместе с Яшиным двинулся через лес, по сугробам в поселок Жаворонки. Куда делся Пятый, никто нам не поведал. Приблизительное расстояние от места происшествия до поселка Жаворонки где-то три километра, которые по заснеженному лесу можно преодолеть не меньше, чем за час. Итак, представьте: 10.30, вся местная милиция на ушах, шерстят всех подозрительных и потенциально подозрительных, вдруг из леса выходят двое или трое, по пояс мокрые, уставшие, с рюкзаками, в которых прячут маскхалаты и с лопатами наперевес идут по дороге в сторону жилого дома рядом с дачей Чубайса. Но удача на их стороне. Злодеев никто не замечает. Они подходят к дому, поднимаются на четвертый этаж.

   Дальнейшая хронология: 10.40 - 10.45. Яшин и Миронов, по версии следствия, на конспиративной квартире в Жаворонках. Принять душ, переодеться, что-нибудь перекусить, переговорить с ребятами, выяснить, почему не пришел партизанить Шестой. Туда-сюда - минимум минут 40, а если еще успеть постирать трусы, которые найдет Гурина, то выходит час. То есть, по самому спешному варианту я мог выйти из дома в Жаворонках никак не раньше 11.20. Чтобы как можно раньше прибыть в Москву, я должен был поймать машину. Для этого надо было идти на круг – еще минут 20. Итого, я мог выехать из Жаворонков не раньше 11.40. Но как доехать в Москву из Жаворонков? Самая короткая дорога через Митькинское шоссе наверняка была перекрыта. Весь автомобильный поток должен был направиться через железнодорожный переезд и Одинцово. Таким образом, с учетом пробок, светофоров и приличного расстояния, в Москве я должен оказаться не раньше начала второго. Если бы я воспользовался электричкой, то по самым благоприятным раскладам, прибыл бы в Москву на двадцать минут раньше.

   Таким образом, если поверить, что я, как утверждает прокурор Каверин, участвовал в так называемом покушении на Чубайса, то в таком случае я не мог оказаться в Москве раньше 13.00 – 13.30. Однако, согласно оглашенной детализации телефонных соединений, мой телефон в 11.31 фиксирует базовая станция на улице Коцюбинского города Москвы, потому что в это время я приехал из своей квартиры на проспекте Андропова на родительскую квартиру в Кунцево. Я понимаю, что и здесь обвинение сошлется на самый излюбленный аргумент в этом процессе - на чудо. Но детализация моих телефонных соединений опровергает утверждение прокурора Каверина, что я участвовал в подрыве и обстреле потерпевших просто потому, что я не мог бы после этого так быстро оказаться в Москве».

   Подсудимый замолчал. В зале стояла оглушительная тишина. Оглушительной тишина была потому, что прокурор сидел оглушенный собственной же речью в прениях, где незаметно для себя доказал алиби Миронова. Картина баталии при Митькинском шоссе, живописуемая в суде Кавериным, не давала Миронову никаких шансов в этой баталии участвовать, и прокурор с тоской начинал осознавать, что своей жаждой определить каждому из обвиняемых конкретную роль в античубайсовской экзерциции, сам превратил версию обвинения в комическую оперу, из которой, как из всякой песни, слова теперь никуда уже не выкинешь.

   Обеспокоенная полупомешанным состоянием прокурора судья объявила перерыв в судебном заседании, чтобы проветрить и отпоить обмякшую сторону обвинения, дать обвинителям время собраться с мыслями о мерах противодействия защите. Они действительно собрались с мыслями, и даже меры экстренные приняли. После перерыва адвокат Шугаев ябедливо и очень жалостливо поплакался судье, что в буфете мужчина приставил к его животу вилку и обещал заколоть.

   «Оскорбления я еще терплю, - буквально навзрыд исповедовался судье представитель Чубайса, - но угрозы моей жизни переносить не могу».

   Гражданин лет сорока, невысокий и жилистый, пружиной подскочил со скамьи публики и не менее возмущенно, чем адвокат Чубайса, выкрикнул: «Да он мне сам угрожал, первый в спину толкнул, сказал, что нас всех перевешает. Вот судебный пристав все видела, она свидетель!».

   Судья перевела взгляд с гражданина, которого собирался повесить адвокат Шугаев, на самого Шугаева, которого собирался заколоть вилкой пружинистый гражданин, потом глянула на девушку судебного пристава, которая кивнула в подтверждение слов гражданина, и совершенно неожиданно велела всем сесть и успокоиться.

   Потрясенный Шугаев остолбенело сел и затаился, ну, вот, действительно, как мышь под веником. В зале живо зашушукались, что заколоть Шугаева вилкой – все равно, что подорвать пятьюстами граммами тротила броневик Чубайса. Получается еще одна голимая имитация покушения прямо у всех на глазах! Даже судья это поняла.

   Вдохновленный наглядным примером шугаевско-чубайсовского провокаторства, подсудимый Миронов решительно перешел от обороны к наступлению: «А теперь проанализируем имитацию покушения, доказательства которой после завершающегося ныне судебного процесса опровергнуть невозможно. Я предлагаю обратить внимание на следующие вопросы, которые так упорно не желает замечать сторона обвинения».

   Миронов запустил руку в пакет, что поставил прежде к трибуне, достал автомобильчики: «Прокурор уже демонстрировал расстановку машин на Митькинском шоссе, я хочу так же наглядно ему возразить. Вы позволите, Ваша честь?».

   Судья, вмиг накалившись от одного вида игрушек в руках подсудимого, уже рот наполнила рыком, да напоминание о прокуроре заставило ее прикусить язык. Кляня в душе новаторские методы прокуратуры, столь оперативно перенимаемые подсудимыми, она принялась угрюмо наблюдать за манипуляциями Миронова.

   А тот задался первым вопросом своего расследования: «Почему машина службы безопасности РАО «ЕЭС», в функции экипажа которой не входило сопровождение БМВ Чубайса, в момент взрыва оказалась четко сзади, отрезав БМВ от потока?».

   Передвигая машинки по парапету, подсудимый комментировал: «17 марта около девяти утра бронированный лимузин с мигалкой и правительственным номером выехал с дачи в Жаворонках. В машине находился водитель Дорожкин, помощник председателя РАО «ЕЭС» Крыченко и «предположительно» (согласно постановлению прокурора) Анатолий Борисович Чубайс. При выезде с дачи их подхватывает маломощная «Митсубиси Лансер» с тремя сотрудниками ЧОПа «Вымпел-ТН» Хлебниковым, Клочковым, Моргуновым и одним пистолетом на борту. «Митсубиси» двигается впереди чубайсовского лимузина, поскольку задачей экипажа являлось наблюдение за трассой. Непосредственное сопровождение броневика в функции экипажа не входило, связи с пассажирами БМВ не было. Движение и время лимузина Чубайса они знали приблизительно. Все это следует из показаний охранников. Таких экипажей «наблюдения» было два. Второй состоял из Кутейникова и Ларюшина. При этом, якобы, машины сопровождения и личных охранников у Чубайса не было. Хотя свидетели показывают, что Анатолий Борисович всегда выезжал из Жаворонков в составе кортежа из трех тяжелых машин, да и дорогу для него всегда перекрывали гаишники. Но не в злополучный четверг 17 марта 2005 г.».

   Поглощённые наблюдением за руками Миронова, словно в них и заключается сейчас момент истины, все вздрагивают вдруг от истошного вопля судьи Пантелеевой: «Отойдите от парапета! Не приближайтесь к присяжным!».

   Миронов и не думал приближаться к ним, он стоит на почтительном расстоянии и продолжает рассказывать: «Машина Чубайса с включенным маяком шустро, шашечками, обгоняет плотный поток, устремленный в Москву. Десятки машин остались позади, до Минского шоссе чуть меньше километра. И вот чисто случайно (!) БМВ обгоняет родной «Митсубиси», встает перед ним таким образом, что машина «наблюдения» отсекает лимузин от сзади идущего транспорта. БМВ начинает обгон «девятки» Игоря Вербицкого. Раздается «хлопок», - так называют взрыв очевидцы. В разные стороны летят комья земли со снегом. В считанные часы по «горячим» следам взят у себя дома полковник Владимир Квачков, спустя месяц арестованы офицеры Роберт Яшин и Александр Найденов. Через полтора года в результате спецоперации ФСБ задержат меня».

   Миронов задаёт второй вопрос своего расследования: «Была ли обстреляна машина Чубайса на Митькинском шоссе? Обвинение утверждает, что после взрыва по БМВ из леса был открыт огонь из автоматического оружия – есть пулевые повреждения. Однако охранники Чубайса в один голос показывают, что выстрелы раздались спустя 6 - 8 минут после того, как БМВ, не снижая скорости, покинул место происшествия, то есть, броневик Чубайса никак не мог попасть под обстрел! Старший охраны Моргунов прямо сказал на суде: «Нападавшие отрыли огонь, когда броневика Чубайса и след простыл». А дальше сбивчивые, нелогичные показания охранников. Вместо того, чтобы следовать за умчавшимся броневиком, ведь дальше могла поджидать вторая засада, Хлебников, Моргунов, Клочков остановились посмотреть «что случилось?». Бывшие офицеры ФСО и ФСБ почему-то не подумали, что взрыв, более мощный, может прогреметь вновь, ведь именно так поступают сегодня боевики на Кавказе. Не логично и то, что охранники Чубайса, когда их обстреляли, ответно не использовали оружие, якобы, опасаясь, что их за это могут убить. Моргунов во время обстрела звонит своему начальнику Швецу с вопросом, что им делать, и получает очень странный ответ: не высовываться и ответного огня не открывать. Клочков зачем-то запрыгивает в машину, по которой шел якобы шквальный огонь, а Моргунов, когда ему надоедает сидеть в укрытии, делает героический круг почета на «Митсубиси» по Митькинскому шоссе. Итак, показания чубайсовских охранников, которые за зарплату на протяжении трех лет процесса ходят в суд как на работу, опровергают версию расстрела БМВ. Да и была ли стрельба вообще? Ни одной сбитой веточки, ни одной пулевой зазубрины на деревьях, откуда якобы шла стрельба. Аккуратные кучки гильз в лесу «найдут» лишь спустя два месяца и явно не там, откуда, по свидетельствам охранников, палили диверсанты. Кроме того, не ангажированные Чубайсом очевидцы событий на Митькинском шоссе вообще отрицают факт стрельбы. Свидетель Сергей Фильков с «Газели», перевозившей стеклопакеты, который, по его словам, со смехом наблюдал за нелепыми телодвижениями охранников Чубайса после хлопка, заявил: «Я не слышал ни одного выстрела. Если б я слышал выстрелы, меня бы через полсекунды там не было!».

   Из выступления Ирины ЧЕПУРНОЙ, адвоката И. Б. Миронова

   «Уважаемые присяжные заседатели, мне не от чего защищать моего подзащитного. Ни по одному, я подчёркиваю – ни по одному из предъявленных ему обвинений, нет ни одного доказательства! Ни один свидетель не показал на Ивана Миронова, как на участника покушения на Чубайса, нигде не зафиксировано ни одного отпечатка его пальца, ни одна экспертиза из всех проделанных около ста экспертиз не подтверждает участие моего подзащитного в инкриминируемых ему деяниях.

   Что вообще предъявляет обвинение моему подзащитному? То, что он был знаком с Владимиром Квачковым, Робертом Яшиным, что встречался с ними, что разговаривал с ними по телефону. И это действительно так. И что в том преступного? Владимир Васильевич Квачков был давно и хорошо знаком с отцом Ивана – Борисом Сергеевичем Мироновым, и когда Борис Сергеевич оказался под преследованием преступной мафиозной группы, ныне арестованной в Новосибирске, Владимир Васильевич стал опекать его сына, стараясь держать его на глазах. А так как огромная занятость Владимира Васильевича самому это делать не позволяла, прекрасный способ держать Ивана в поле зрения – просить Ивана помогать Роберту Яшину: у Ивана была машина, а Роберт Яшин постоянно находился в разъездах по своим семейно-бытовым делам. Одна деталь, на которой прежде никто не акцентировал внимание. У В. В. Квачкова при обыске квартиры на Бережковской набережной 17 марта 2005 года изъяли ружье, принадлежавшее Б. С. Миронову. Разрешительные документы, найденные вместе с ружьём подтверждали это. Как ружье Миронова попало к Квачкову, суд исследовал, и выяснилось, что, ожидая у себя обыск в связи с объявлением Миронова-старшего в федеральный розыск, жена Бориса Сергеевича попросила Владимира Васильевича забрать ружьё к себе, чтобы его сохранить. Вот представьте себе, если бы Квачков действительно задумывал то, в чём его обвиняют, стал бы он забирать ружье к себе домой и хранить его там. Нет, конечно!

   Серьёзность преследования в 2004 – 2005 годах отца моего подзащитного, доказывают проведённые в Новосибирске аресты руководителей администрации области, которым вменяется в вину похищение и убийство восьми человек. Но реальная угроза жизни отца моего подзащитного была очевидна и тогда, в 2004 году, о чём его предупреждали высокопоставленные друзья, достаточно сказать, что бывший заместитель Бориса Сергеевича Миронова - Андрей Григорьевич Черненко стал первым заместителем министра внутренних дел Российской Федерации. Сознавая всю серьёзность угрозы отцу, Иван Миронов понимал, что на отца будут пытаться выходить через него, а потому за ним может быть установлен тотальный контроль, его телефон непременно будет поставлен на прослушку, и уж конечно с его машины «Хонда» глаз не спустят. И что, понимая всю эту реальную угрозу, мой подзащитный разъезжал бы на этой машине, готовя покушение на Чубайса?!

   Но ведь реальность слежки из-за отца за машиной Ивана Миронова сознавали и Владимир Квачков, и Роберт Яшин. Стали бы они пользоваться машиной Ивана, если бы действительно затевали покушение на Чубайса? Нет, конечно!

   То же самое касается телефонов. Как вы помните, уважаемые присяжные заседатели, при аресте Ивана Миронова у него было изъято три телефонных аппарата. Давая показания в суде, Иван Миронов пояснил, что это его обычная практика – иметь несколько телефонов. Один – общий, всем известный, другой телефон – для более узкого личного круга общения, а третий и вовсе лишь для связи с отцом и матерью. Так неужели, имея привычку пользоваться несколькими телефонами, мой подзащитный, как, кстати, и более опытные в таких делах, профессиональные разведчики Роберт Яшин и Владимир Квачков, имеющие высшее специальное разведывательное образование, стали бы пользоваться своими телефонами, зарегистрированными на их имена?

   Попутно трудно не заметить того, что если бы Роберт Яшин действительно собирался снимать квартиру для конспиративных дел, а именно - скрытого наблюдения за дачей Чубайса с запланированным покушением на него, неужели бы он сам снимал квартиру, а потом то и дело средь белого дня наведывался туда, да ещё в компании Ивана Миронова, который в квартиру не поднимался, а торчал у подъезда на глазах всего дома, и приезжал при этом на машине Хонда-Аккорд, за которой, как Иван точно знал, осуществлялось негласное наблюдение. И обвинение называет это «тщательно спланированной и профессионально подготовленной операцией».

   Но Вы же, уважаемые присяжные заседатели, помните и другое, что Яшин начал переговоры о квартире, еще не видев самой квартиры, то есть, представления не имея, что видно из окон квартиры, а, значит, ему был безразличен вид из окна, ему нужна было просто квартира. И, действительно, как только информация о квартире досталась журналистам, они тут же наведались с телекамерой в эту квартиру, и убедились, что из окон квартиры не видно даже крыши дачи Чубайса, ни из квартиры, ни с лестничной площадки. И этот сюжет канала НТВ увидел весь мир.

   Что ещё инкриминируют моему подзащитному? То, что его машина «Хонда» участвовала в подготовке к покушению на Чубайса. Как явствует из обвинительного заключения (цитирую): «зафиксированный момент изучения обстановки в районе планируемого преступления членами организованной преступной группы для подготовки посягательства на жизнь Чубайса А. Б., для чего использовалась управляемая Квачковым В. В. по доверенности жены автомашина «СААБ» … и автомашина «Хонда».., генеральная доверенность на которую выдана Пажетных Е. А. Миронову И. Б. в ноябре 2004 г.» (обвинительное заключение, стр. 17). Очень важный и во многом показательный момент. Я остановлюсь на нём подробнее. Единственные свидетели этого так называемого «зафиксированного момента изучения обстановки в районе планируемого преступления», два охранника Чубайса - Моргунов и Клочков. Цитирую протокол допроса Моргунова: «На протяжении всего времени моей работы в ЧОП я осуществляю охрану, которая выражается в сопровождении служебной автомашины председателя РАО «ЕЭС России» Чубайса». Далее Моргунов подробно рассказывает, что произошло на Митькинском шоссе 17 марта 2005 года и вдруг ни с того ни с сего, без малейшего перехода, без малейшего наводящего вопроса, Моргунов говорит: «Добавлю, что когда наш автомобиль 10.03.2005 года в 7 часов 50 минут находился возле ст. Жаворонки, я обратил внимание на автомашину Хонда-Аккорд старого образца серого цвета регистрационный знак М 443 СХ 97... Об увиденном нами в рабочий блокнот была сделана запись …» (т.2, л.д. 45-50). В тот же день показания дал и охранник Клочков. Он буквально слово в слово повторил начало показаний Моргунова и повторил тот же самый неожиданный поворот: «Так же хочу добавить, что примерно за 10 дней до совершения покушения на Чубайса А. Б. у станции «Жаворонки» я обратил внимание на автомашину «СААБ» тёмно-зелёного цвета…Добавлю, что возле автомашины СААБ также находилась автомашина Хонда-Аккорд серого цвета» (т. 2, л.д. 51-54). Обратите внимание: Клочков, как и Моргунов, называет «Хонду» серой. А теперь посмотрим журнал суточных сводок ЧОП «Вымпел-ТН»: «В 07-50 на круговом движении около ж/д ст. Жаворонки обращено внимание на мужчин в количестве 7-8 человек, которые в течение 5-10 мин о чём-то оживлённо разговаривали. После чего сели в а/машины: «СААБ» (тёмного цвета) … и «Хонда» серебристого цвета (серебристого цвета уже!, а не серого)... До 09.30 мужчины периодически выходили из а/машин и о чём-то разговаривали. В 09.35 вышеуказанные а/машины уехали в сторону Минского шоссе» (т.4, л.д.206-209).

   Возникает масса вопросов. Клочков, объясняя причину внимания к людям на железнодорожном переезде, говорит: «Так как я ранее работал в ФСБ, я решил, что происходит оперативное совещание». Ну да, где ещё ФСБ проводить оперативные совещания, как не на железнодорожном переезде, или что, станция Жаворонки - место постоянного проведения таких вот «оперативок» ФСБ? Нелогично? Более чем. Но Клочков продолжает гнуть своё. Цитирую: «Подумал, что могу увидеть знакомых сослуживцев». Глупее довода в оправдание причины остановиться на переезде и выйти из машины, трудно придумать. Сколько же и кем он «работал» в ФСБ (вообще-то в ФСБ служат), чтобы в свои неполные 30 лет так много иметь знакомых сослуживцев, чтобы искать их в каждой мужской компании, похожей на «оперативное совещание»?

   Ну, не нашёл так не нашёл, ошибся, как говорится, бывает, поехали и забыли. Нет же, что-то же ещё настолько привлекло внимание охранников, что они запомнили, как сфотографировали, и лицо, одежду старшего, и номера, марки автомашин. У Моргунова находим лишь одно объяснение: «Я обратил внимание на автомашину Хонда-Аккорд старого образца серого цвета регистрационный знак М 443 СХ 97 регион». Чем конкретно его так сильно привлекла эта Хонда ни следователю, ни в журнале он не поясняет.

   Клочков более конкретен в причине своего интереса помимо желания встретить коллег из ФСБ: «Меня удивило то, что среди них (молодых людей) находился мужчина пожилого возраста, на вид 55 лет, ростом ниже среднего». Но это опять же объяснение от лукавого: удивило что?, что там мужчина 55 лет?, а что тут такого диковинного? Почему может удивить эта обыденная картинка: руководитель с подчиненными, бригадир с бригадой, тренер с воспитанниками, преподаватель со студентами - да тысячи вариантов! Что здесь могло удивить охранников? Нет ответа. Не будем же мы всерьёз рассматривать приведённый Моргуновым ещё один довод, заставивший охранников остановиться и пристально оглядеть собравшихся на железнодорожном переезде: «Так же нас удивила шапка у пожилого мужчины. Она была выполнена в виде закруглённой вершины конуса, по краям которого были меховые поля». Дальше вопросов ещё больше. Клочков говорит: «Знакомых не обнаружил, сел в автомашину и уехал от станции». Засекайте время: увидели народ, остановились, Клочков вышел из машины и прошёл мимо них, знакомых не обнаружил, сел в автомашину и поехали. Засекли время? А теперь перечитаем в «Журнале суточных сводок», что Клочков там написал об этом эпизоде, а обвинение взяло на вооружение, сделав журнал вместе с показаниями охранников доказательной базой обвинения: «В 07-50 на круговом движении около ж/д ст. Жаворонки обращено внимание на мужчин в количестве 7-8 человек, которые в течение 5-10 мин о чём-то оживлённо разговаривали. После чего сели в а/машины: «СААБ» … и «Хонда» … До 09.30 мужчины периодически выходили из а/машин и о чём-то разговаривали. В 09.35 вышеуказанные а/машины уехали в сторону Минского шоссе». Ну и скажите теперь, уважаемые присяжные заседатели, кто вот это всё видел?! Кто почти битых два часа наблюдал за «вышеуказанными» машинами?! Никто, кроме Моргунова и Клочкова, этого не видел. Других показаний в деле нет. Но ведь по свидетельству самих охранников выходит, что на переезде они находились считанные минуты. Так откуда взялись два часа наблюдения за ними в «Журнале суточных сводок»? И откуда в той же журнальной записи взялась «серебристая Хонда», если и Моргунов, и Клочков говорили следователю о Хонде серого цвета? Как получилось, что видели одно, а записали в «Журнал» другое, определив вдруг точный, подлинный цвет «Хонды» Ивана Миронова?

   «Журнал суточных сводок», ставший для обвинения весомой уликой, представляет сомнительное изобретение «доказательной базы». Запись сделана Клочковым 10 марта. Правда, ни своей подписи, ни подписи своего напарника Моргунова он не поставил – анонимная справка. С Нового года прошло семьдесят дней, но лист, заполненный Клочковым, лишь четвёртый по счёту, - и это вам было представлено на обозрение, уважаемые присяжные заседатели. Неужели за целых семьдесят дней такие сверхбдительные стражи, которым даже стояние близ железнодорожной станции группы в семь – восемь человек кажется подозрительным, больше ничего не наблюдали, и их сверхбдительное внимание больше ничто не привлекло? Может такое быть? Может. Семьдесят дней тишь да гладь, а тут на тебе: целых семь – восемь мужиков у железнодорожной станции! Есть чему удивиться настолько, чтоб запомнить это на всю жизнь, пули будут свистеть над их головами 17 марта, мины будут рваться у них под ногами на Митькинском шоссе, но те мужики с двумя машинами в вечной памяти.

   Может, так оно бы и было, кабы эту идиллию в округе дачи Чубайса, нарисованной на страницах «Журнала», не портила сама действительность. Вот что, к примеру, происходило здесь в эти дни: «14 марта 2005 года, примерно в 13 часов 15 минут, примерно в 50 метрах от места, где 17.03.05 произошёл взрыв, на противоположной от места взрыва обочине, стояла автомашина «Фольксваген-пассат»… рядом стояла чёрная БМВ-760… Между указанными автомобилями стояли два мужчины, которые разговаривали между собой. Стоящий ближе к БМВ, хорошо одет… Второй мужчина плотного телосложения…На мужчине была вязаная шапка с заворотом. Шапка была аналогична шапкам выдаваемым сотрудникам спецподразделений с прорезями для глаз. Подобные шапки я видел у своего знакомого, который проходит службу в одном из спецподразделений ФСБ… 12 марта 2005 года около 18 часов 30 минут, когда проехал Жаворонки, заметил стоящий капотом в сторону Минского шоссе автомобиль «Мерседес»… 13 марта 2005 года ночью в 4 часа 30 минут я возвращался к себе домой. «Мерседес» стоял на том же месте и в том же положении. Габаритные огни были также включены. Указанный автомобиль стоял примерно в 500 метрах от места, где 17.03.05 произошёл взрыв. 9 марта 2005 года в 8 часов 30 минут на обочине, примерно в 50 метрах от того места, где 17.03.05 произошёл взрыв, стоял автомобиль «КАМАЗ». Возле машины находился водитель, который бортировал колеса. 10 марта 2005 года в 8 часов 30 минут я ехал в Крекшино и заметил, что практически на том же месте, где стоял КАМАЗ 09.03.05, стоит другой автомобиль КАМАЗ. Рядом с машиной находились два водителя, которые меняли колеса. 11 марта 2005 года, в 8 часов 30 минут, обратил внимание, что тот же КАМАЗ ещё стоит там же. Около 13 часов 30 минут КАМАЗа уже не было, а на его месте стоял ЗИЛ-лесовоз с пустым прицепом. Если на КАМАЗах меняли правые колеса, то на ЗИЛе водитель менял колеса с левой стороны автомобиля...». Вот это всё, действительно вызывающее интерес, видит и замечает рядовой шофёр Манухин. Из Одинцово-10 он ездит практически маршрутом Чубайса. Его свидетельские показания в т. 2, л.д. 96-99. Это видит и замечает простой шофёр, но почему-то ничего этого не замечает высокопрофессиональная стража Чубайса.

   Зато из таких вот мутных, нелогичных показаний охранников Чубайса следствие отливает грозное обвинительное заключение «зафиксированный момент изучения обстановки в районе планируемого преступления членами организованной преступной группы для подготовки посягательства на жизнь Чубайса А. Б.». Они что, члены этой организованной преступной группы, собираясь близ станции Жаворонки, поезд собирались подрывать с Чубайсом или ждали, что Чубайс в Москву на электричке поедет?

   Это вообще стиль обвинения - бездоказательность компенсировать натужной патетикой ничем не подкреплённых умозаключений. Сколько патетики звучит в обвинительном заключении: «Следствие имеет все основания для вывода, что в ходе подготовки к совершению покушения на убийство участниками организованной преступной группы в составе Квачкова В. В., Квачкова А. В., Найдёнова А. И., Яшина Р. П., Миронова И. Б. и других лиц было решено приобрести поролон (полимерный материал), на кусках которого вооруженные участники группы могли бы лежать на снегу в лесном массиве» (обвинительное заключение, стр. 94). Так и представляешь, что в руках следствия «Протокол собрания участников организованной преступной группы». «Слушали: о закупке поролона… Решили… Результаты голосования…».

   К тому же, замечу, что Моргунов, накрепко запомнивший на бегу виденные им машины, особой памятью не отличается. Моргунов, проработав полтора года в одном экипаже с Клочковым, даже отчества его не помнит. Полтора года вместе! «Сопровождение автомашины Чубайса, - говорил Моргунов на допросе 18 марта 2005 года, - осуществляю я совместно с Хлебниковым Д. В. и Клочковым Юрием, отчество не помню» (т.2, л.д. 45-50).

   Понятно, чего стоят все эти показания, все эти фокусы с феноменальной памятью, когда человек отчества товарища своего, с которым день и ночь полтора года вместе в одной машине, - не помнит, а машину, увиденную случайно и мимолётно на железнодорожном переезде, описал через неделю аж до колёс! Но для обвинения этот момент позарез необходим. Ведь кроме того, что «зафиксирован момент изучения обстановки в районе планируемого преступления», чем ещё обвинение козырнуть может, и потому держится обвинение за этот «момент» 10 марта 2005 года, как пьяный за штакетину, несмотря на всю шаткость этого «момента».

   Как показал в суде мой подзащитный, и это нашло подтверждение в представленных в деле материалах допроса и обращения Ивана Миронова к Генеральному прокурору Российской Федерации, сразу же после задержания 11 декабря 2006 года, он заявил о своём алиби. Алиби Ивана Миронова уже на следствии было подвергнуто самой тщательной проверке, вплоть до того, а действительно ли 17 марта 2005 года у свидетельницы Тараканниковой, подтвердившей алиби Миронова, был в тот день выходной. Отмечу попутно двойной стандарт оценки свидетельских показаний стороной обвинения, когда они изумлённо вопрошают: «А почему это подсудимые, имея алиби, сразу о нём не заявили следствию?». Дескать, не было у них никакого алиби, иначе бы сразу заявили. Но вот Иван Миронов заявил о своём алиби в первый же день ареста и что толку?.. Никаких противоречий в свидетельских показаниях соседей Миронова, видевших его утром 17 марта 2005 года, при всех попытках обвинения подвергнуть алиби сомнению, так и не было выявлено. Мне претит, и как человеку, и как юристу, то оскорбительное уничижение, с каким государственный обвинитель, выступая в прениях, отзывался о свидетелях защиты, подтвердивших алиби моего подзащитного. Не имея никаких оснований сомневаться в их честности и порядочности, прокурор попытался выставить совестливых людей лжецами в издевательской форме «всё, что было не со мной, помню». А потом ещё удивляются, почему эти люди, зная о невиновности подсудимых, не приходят к ним в прокуратуру. При этом сам государственный обвинитель не постеснялся тут же передёрнуть показания свидетельницы Кузнецовой, заявившей, якобы, что дочь пошла в церковь в свой первый выходной день после 14-го марта, и этот первый выходной день у неё, якобы, был 16-ое, а не 17-ое. Но вот протокол допроса Кузнецовой, озвученный в суде, здесь ясно говорится: «У моего умершего сына Андрея 14 марта день рождения. В день его рождения каждый год моя дочь ходит в церковь. В тот раз она 14 марта пойти не смогла. Она сказала, что пойдёт в церковь 17 марта» (т. 14, л.д. 65 – 69).

   Вообще меня поражает необъективный подход обвинения к свидетельским показаниям. Когда лыко в строку, то прокурор говорит о свидетеле Карватко «достаточно неглупый свидетель». Когда показания того же Карватко не вписываются в схему прокурора, более того, не оставляют от умозаключений прокурора камня на камне, прокурор пренебрежительно бросает: «помните, как пел нам Карватко», хотя кроме самого прокурора здесь нам никто ничего не пел.

   И вот его, государственного обвинителя, заключительный аккорд, - то, как он представил суду картину преступления, поразило меня, как юриста, новым словом в юриспруденции. Объясняя, почему в данном деле «при описании преступления конкретно не указано, кто какую роль выполнял при его совершении», прокурор уверял нас, что «это, в общем-то, при организованной группе особого значения не имеет – юридического значения», - подчеркнул он. «Хотя из материалов дела понятно, - рисовал нам картину преступления прокурор, - что кнопку привода в действие взрывного устройства нажимал Найдёнов, автоматами были вооружены те два человека, которые имеют опыт огневой подготовки – это Яшин и Саша Квачков, правда, Саша Квачков – стрелок никудышный, - тут же оговорился прокурор, вспомнив показания сослуживца Квачкова по работе в охране банка Зубкова, что Саша Квачков все зачёты по огневой подготовке сдавал всегда за деньги, если первый выстрел на экзамене сделал и промазал, дальше плати деньги и стреляй сколько пожелаешь, только плати. «Потому и не попал», - сделал вывод прокурор.

   А вот далее прокурор говорит о моём подзащитном Иване Миронове. «Я уверен», - утверждал в суде прокурор, обратите внимание вот на эту форму доказательств «я уверен». Прокурор не говорит нам: «как показали свидетели», «как было доказано в суде», «как видно из представленных суду вещественных доказательств», или «как показала экспертиза», нет, ничего подобного!, ничего этого в деле нет!: ни свидетелей, ни экспертиз, ни вещественных доказательств, подтверждающих вину подсудимого Миронова, – ничего! Есть только одно – прокурорское «я уверен». И в чём же уверен прокурор? «Я уверен, - говорит он, - что 17 марта и для Миронова нашлась работа. В том, что он закладывал взрывное устройство, у меня лично, - говорит прокурор, - сомнений нет, поскольку его телефон единственный из всех работал на месте подрыва именно в нижней части Митькинского шоссе и зафиксирован базовыми станциями. Но и 17 марта для него работа нашлась. Пара рук, тем более не самых нежных, достаточно крепких рук – она пригодилась. Припомните, сколько имущества пришлось перенести подсудимым на место подрыва: это оружие, два автомата, это коврики, это аккумулятор, взрывное устройство, ну и так далее. Понятно, всё это надо перенести и лишняя пара рук, повторяю, не помешает».

   Так и напрашивается, из груди рвётся вопрос: где логика, господин прокурор? Я уж не говорю про доказательства, их нет, ни одного нет, но хоть какая-то логика должна быть. Здесь же полный абсурд! Автомат, дескать, достался никудышному стрелку Саше Квачкову, и, дескать, именно по этой причине все остались живы и здоровы на Митькинском шоссе. Но опять же, где хоть тень логики, если рядом с никудышным стрелком Сашей Квачковым, по утверждению прокурора, стрелял высокопрофессиональный стрелок Яшин, который, согласно его показаниям, стопроцентно поражает цель на таком расстоянии. Тогда он почему не попал? И зачем нужно было давать стрелять никудышному стрелку Саше Квачкову, если рядом профессионал Александр Найдёнов? То есть, в представлении прокурора, Найдёнов кнопку нажал и дальше, как зритель, похохатывал над мазилой Квачковым? Бред. Но ещё больше бреда в том, что Иван Миронов, ни дня не служивший в армии, не имеющий ни малейшей военной подготовки, глубокой ночью на шоссе закладывает взрывное устройство, - в чём у прокурора лично сомнений нет. А на следующий день мой подзащитный, как нарисовал здесь картину преступления прокурор, якобы несёт за Яшиным с Квачковым их автоматы, лежаки для них и аккумулятор, который, как показала экспертиза, там вообще не нужен. Но ведь кроме автоматов, ковриков и никому не нужного аккумулятора, Миронов, по утверждению прокурора, нес 17 марта 2005 года ещё и взрывное устройство, которое, по утверждению всё того же прокурора, тот же самый Миронов установил накануне. Смешно? Смешно. Только срок за эти шутки прокурора грозит совсем не смешной – от двенадцати лет до пожизненного заключения.

   Нелогичность обвинения обнаруживается во всём, и прежде сего в том, что, обвинив Ивана Миронова в покушении на Чубайса, следствие исключило из числа подозреваемых его отца, при том, что книги отца, по версии следствия, стали идеологической базой покушения. Вы видели здесь выступавшего свидетелем Бориса Сергеевича Миронова. Он производит впечатление человека, способного спрятаться за спину сына? Учитывая то, что отец Ивана служил в элитных погранвойсках, офицер, закончил академическую военную кафедру, человек, не побоявшийся, будучи министром печати, выступить против политики Президента Ельцина, - и такой человек смог бы допустить сына участвовать в таком скоморошестве, каким является это мнимое покушение, а сам остаться в сторонке?! Из показаний же свидетеля Б. С. Миронова следует, что уголовное преследование сына, его включение в сценарий имитации покушения, Миронов-старший воспринимает как месть ему лично за его книги, за его гражданскую позицию, то есть, преследование сына Миронов-старший считает попыткой парализовать его общественную деятельность.

   И ещё целый ряд нелогичностей из тех, что заполонили это странное уголовное дело. Стал бы Квачков, с отличием закончивший спецфакультеты разведки военного училища и военной Академии, как и профессиональный разведчик Яшин, как и профессиональный разведчик Найдёнов, как и прекрасно образованный Миронов, стали бы они при подготовке чего-то серьёзного пользоваться в разговорах между собой своими личными телефонами, на их имена зарегистрированными?.. Поехал бы опытнейший диверсант Квачков на «дело» на своей личной машине, тем более зарегистрированной на жену, а, значит, заведомо подставляя её под удар и уголовное преследование?.. Использовал бы Иван Миронов свою машину «Хонда» при подготовке чего-то преступного, заведомо зная, что за ней может быть установлено наблюдение с целью выследить его отца. Потащили бы опытные минёры, к которым следствие относит и Яшина, и Квачкова, и Найдёнова, потащили бы они с дачи собственный тяжеленный аккумулятор, если его спокойно заменяет батарейка «Крона» размером в половину спичечного коробка?.. Пошёл бы опытный диверсант Квачков на «дело», оставив в гараже, на даче патронный арсенал, подрывные машинки?.. Всё уголовное дело соткано из таких вот глупостей, которые обвинение величает доказательной базой.

   Вся доказательная база обвинения состоит в том, что мой подзащитный 16 марта якобы не уехал домой, а оставался на даче Квачкова, чтобы, пробравшись на Митькинское шоссе, глубокой ночью в одиночку заложить взрывное устройство. Эта доказательная база строится только на том основании, что звонки его телефона зафиксированы в ночь с 16 на 17 марта 2005 года, якобы, в нижней части Митькинского шоссе. И не важно для обвинения, что специалист Громаков признал на суде, что теоретические расчёты определения местоположения звонившего не имеют проверки на местности. Более того, специалист Громаков уточнил, что правильнее всё-таки пользоваться понятием не месторасположение и не местопребывание абонента, а район нахождения абонента. Район, а не место! Возможно, что прокурор и называет так район «нижняя часть Митькинского шоссе», только акцент им был сделан так, как будто звонок с телефона моего подзащитного зафиксирован базовыми станциями не из района Митькинского шоссе, а конкретно с самого шоссе, да ещё более конкретно – с нижней его части, где и произошёл взрыв. И получается по прокурору: заложил Иван Миронов взрывное устройство, и не сходя с места тут же и доложил по инстанции... Саше Квачкову. Только вот какая накладка. Телефон, как вы помните, Иван передал Редькину, который оставался на даче. У обвинения нет ни малейшей зацепки, чтобы это опровергнуть. А у прокуратуры было целых пять лет, чтобы найти этого Редькина и допросить его. Не нашли? Или не искали? Я думаю, что не искали. А зачем это обвинению? Ведь Редькин подтвердит правоту Миронова. Что тогда делать? Хотя понятно, что делает в таких случаях прокуратура. Она поёт «Всё, что было не со мной, помню», игнорируя любые неугодные ей свидетельские показания.

   Свидетели прокуратуре только мешают. Без них как-то проще говорить подсудимому: а вот не верю и всё тут. И выслушав здесь показания моего подсудимого и о событиях 16, и о событиях 17 марта 2005 года, подкреплённые свидетельскими показаниями, обвинение продолжает настаивать на своём, руководствуясь только одним «я уверен», не только ничем не доказывая это, но и, мягко говоря, лукавит фактами.

   Как сказал 4 августа государственный обвинитель, у него лично нет сомнений, что Иван Миронов устанавливал взрывное устройство на Митькинском шоссе, потому что там был зафиксирован его телефон. Но что было зафиксировано? Три звонка. В 23:07 на телефон, зарегистрированный на имя Ивана Миронова, поступает звонок, зафиксированный базовой станцией, расположенной в посёлке Жаворонки по улице 30 лет Октября, в час 20 ночи ещё один звонок с того же телефона, но ловит его уже базовая станция из Крекшино в десяти километрах от Жаовронков, и та же самая станция через две минуты ловит ещё один звонок, но уже исходящий - Саше Квачкову. При чём тут Митькинское шоссе, при чём тут установка взрывного устройства? И при чем тут Миронов, наконец? Это что, вся доказательная база обвинения, чтобы отправить человека на пожизненное заключение? Да, вся. Таковы душегубские фантазии обвинения.

   Как вещественное доказательство, не как документ, а только как вещественное доказательство, на ваше обозрение была представлена книга Бориса Миронова «Приговор убивающим Россию», по утверждению обвинения, явившаяся мотивом совершения покушения на Чубайса. На чём зиждется такое утверждение обвинения? Только на том, что эта книга была найдена и у Владимира Васильевича Квачкова, и у Александра Квачкова, при чём у Александра Квачкова она была найдена в нераспечатанных пачках. Ни у Александра Найдёнова, ни у Роберта Яшина эта книга не обнаружена, и никто не знает, читали ли они вообще эту книгу. Ведь вопрос «Читали ли Вы книгу Бориса Миронова «Приговор убивающим Россию» вообще не задавался ни одному из подсудимых, в том числе и моему подзащитному. Тем не менее, обвинение уверенно заявляет, что именно эта книга стала идеологической основой преступления. Хотелось бы знать, а сами заявители подобного утверждения читали эту книгу, ведь первая же попытка прокурора сослаться на книгу, вспомнив пресловутое «Бей жидов – спасай Россию!», обернулось конфузом, ведь ничего подобного в книге нет, и государственный обвинитель был вынужден попятиться назад, заявив, что он вообще имел в виду историческую параллель.

   Жаль, конечно, что книга, которая фигурирует в деле, и считается обвинителями основой преступления, так и не была исследована в суде. Книга Квачкова, которая вообще никакого отношения к данному процессу не имеет, была им написана много позже исследуемых нами событий, тем не менее, исследовалась в суде, а вот книга Миронова почему-то нет. Не потому ли, что сейчас, на неисследованный в суде текст, обвинению легко ссылаться, вплоть до того, что позволил себе представитель обвинения адвокат Шугаев, сравнив автора книги Бориса Миронова с Розенбергом. Но если сторона обвинения позволяет себе бездоказательно утверждать, что книга Бориса Миронова сродни трудам Розенберга, то я вынуждена заявить, что это клевета, что книга Бориса Миронова «Приговор убивающим Россию» - умнейшая аналитическая книга, в которой нет ничего другого, кроме искренней боли за происходящее в России.

   Сторона обвинения, уважаемые присяжные заседатели, представила вам решение Петропавловск-Камчатского суда, признавшего в мае этого года, то есть через шесть лет после выхода, книгу Бориса Миронова «Приговор убивающим Россию» экстремистским изданием. Что характерно, когда автор книги выступал на данном процессе свидетелем, сторона обвинения не задала ему ни единого вопроса по данному решению суда. Могу высказать своё мнение, почему не было ни одного вопроса по этому, казалось бы, ключевому моменту. Да потому что тогда бы выяснились интересные моменты. Изданная в 2004 году массовым тиражом книга, и много раз переиздававшаяся после, в том числе монастырским издательством Оптиной Пустыни, книга эта не вызывала вопросов у прокуратуры. И вдруг, как по мановению волшебной палочки, именно к завершению нашего процесса, и не где-нибудь, по месту издания книги, или по месту проживания автора, как того требует закон, а далеко-далёко от Москвы, на самом краешке земли, куда летать никакой зарплаты не хватит, суд признаёт книгу экстремистской, не удосужившись даже известить о суде самого автора. И, как вы думаете, кто инициировал процесс? Правильно, местная прокуратура. Как говорится, привет прокурору Каверину от коллег с Дальнего Востока.

   Таким образом, мотивы совершения преступления в суде не исследованы. Мотив преступления не выявлен. Выводы обвинения со ссылкой на книгу «Приговор убивающим Россию» безосновательны и бездоказательны. Экспертиза этой книги, как показал допрос эксперта в суде, не может служить таким доказательством. Отсюда вывод: экстремистские взгляды подсудимых, в том числе моего подзащитного Ивана Миронова, не доказаны.

   Вы выслушали все доводы обвинения и убедились, что кроме фантазий на тему телефонных соединений у обвинения нет ни одного свидетеля, ни одной экспертизы, ни одного вещественного доказательства – ничего!, чтобы подтверждало участие моего подзащитного Ивана Миронова в тех преступлениях, в которых его обвиняют. А теперь, с учётом того, что обвинение не имеет ни малейшего доказательства вины моего подзащитного, я прошу вас выслушать, в чём его обвиняют.

   Моего подзащитного Ивана Борисовича Миронова обвиняют в совершении преступления, предусмотренного ст. 105 Уголовного Кодекса Российской Федерации «Убийство» в ч. 2 п. «а» «Убийство двух и более лиц», п. «е» «Совершенное общеопасным способом», п. «ж» «Совершенное организованной группой» - наказывается лишением свободы на срок от восьми до двадцати лет либо пожизненным лишением свободы, либо смертной казнью».

   Моего подзащитного Ивана Борисовича Миронова обвиняют в совершении преступления, предусмотренного ст. 277 Уголовного Кодекса Российской Федерации «Посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля, совершённое в целях прекращения его государственной или иной политической деятельности либо из мести за такую деятельность, - наказывается лишением свободы на срок от двенадцати до двадцати лет, либо пожизненным лишением свободы, либо смертной казнью».

   Такие вот перед вами весы, уважаемые присяжные заседатели, на одной чаше весов - наказание вплоть до пожизненного лишения свободы, либо и вовсе смертная казнь, которая в России не отменена, на неё лишь наложен мораторий, но в любой день она может быть восстановлена. На другой чаше – доказательства вины подсудимых, за которую положено столь лютое наказание. И не важно, что чаша доказательств вины подсудимых, чаша доказательств вины моего подзащитного Ивана Миронова пуста. Какая из них перевесит, определите только вы, - определит ваша совесть!, ваша честь!, ваше мужество!».

   Следующее заседание в понедельник, 16 августа, в 10 часов.

   Участники процесса выступят с репликами.

   Проезд до суда: от станции метро «Мякинино» 15 минут пешком до Московского областного суда. Паспорт обязателен, зал 308.

   Любовь Краснокутская.

   (Информагентство СЛАВИА)

Тема: 1
имя: 2
код [0-9]:
email: 3